ВОЙНА – глава из ненаписанной книги.

0
2810

Ко Дню Победы

Детские воспоминания киевлянина, Заслуженного тренера Украины, Почётного Президента “Союза ветеранов конькобежного спорта” Игоря Марковича Перчихина

 

Пытаюсь понять, как представляет войну современная молодежь. Конечно, они полезут в интернет и найдут: «Общественное явление – противоборство государств», «Вооруженная борьба между государствами» и т.п. Колыхнут ли душу такие определения, представит ли молодежь всю мерзость, весь ужас большой войны; когда гибнут, становятся инвалидами, сиротами, вдовами, бездомными массы ни в чем неповинных людей ради звериных амбиций каких-то правителей.

Нет, это трудно представить абстрактно, по-настоящему понимать этот бесчеловечный акт в жизни человечества, наверное, могут лишь люди, которых война как-то коснулась.

Мое детство было опалено самой ужасной войной 20-го века. Она застала нашу семью на ст. Массельгской на севере Карелии, куда нас забросил сталинский режим, отобрав дом, построенный дедом, собственными руками. Нужны были рабы на строительстве Беломоро-Балтийского канала. Война проходила когда мне было 6-10 лет и я всё хорошо помню. Я помню ещё эпизод Советско-Финской войны 1939-40г.г.: на нашу станцию прибывали военные эшелоны, из товарных вагонов выгружались военные с винтовками, надевали белые маскировочные халаты, строились, становились на лыжи и отрядами уходили по снежной целине в сторону финской   границы, которая была совсем близко.   Но только этим и коснулась нас та война,  истинные события которой от нас долго скрывали. Вскоре, черные большого диаметра картонные радиопродукты, развешенные вдоль всей, единственной, улицы нашей станции известили о нашей победе и полились бравурные марши: «Броня крепка и танки наши быстры», «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим» и т.п. Война представлялась сплошной героикой.

Поэтому 22 июня 1941г. я – шестилетний мальчишка кричал: «Ура! Война!» и не понимал почему взрослые так трусливо убегали в лес когда над нами начали появляться вражеские самолеты. Я по ним стрелял из ружья, выструганного дедом, из доски. Это были самолеты-разведчики. А через пару дней репродукторы известили, что всё гражданское население станции в течении двух часов должно погрузиться в поданые товарные вагоны с нарами, для эвакуации. Но не все успели погрузиться, как налетели самолеты, уже не разведчики, и началась бомбежка. Грохот стоял страшный, заглушая вопли людей. Машинист врубил скорость так, что бабушка слетела с верхней нары и повредила себе руку. Поезд сразу набрал скорость, какую только мог развить паровоз. Бомбы рвались справа и слева. Благо, наша семья вся была в сборе, вместе с сестренкой родившейся три недели назад. Только отчима там же, в Массельгской, призвали в ж.д. восстановительные войска. Со следующей станции люди стали звонить в Массельгскую, но получили ответ, что вся станция разбита и о людях ничего сообщить не могут. Через несколько минут всё повторилось и на этой станции началась  снова началась бомбежка, снова гонка. И так повторялось несколько станций. Наверное, нас спасло то, что ж.д. путь в Карелии между озер и болот не имел прямых участков и наш состав остался цел. А следующему поезду, выехавшему из Медвежегорска, не повезло и оставшиеся в живых люди выходили лесами к следующим станциям. Будущую жену моего друга (тогда в возрасте пяти лет) вынес на руках какой-то железнодорожник.

Мы ехали на север, так как на юге город Петрозаводск уже был занят финнами. Затем поехали на восток по Обозерской ветке в сторону Архангельска. Бомбежки прекратились, но продвижение было совершенно медленное, пропускали военные составы с солдатами и вооружением на запад и санитарные с ранеными на восток. До Вологды можно было доехать в течении одного дня, а мы ехали две недели. Дед хотел ехать в деревню, из которой выслали, и из Вологды наш вагон прицепили к поезду едущему на ст. Кадуй. Наконец приехали. Но не успели выйти из вагонов, как началась канонада, казалось, взрывается и звенит все вокруг. Полезли под вагоны. Мы уезжали от войны, а приехали как на фронт. Но это была не бомбежка. В ту войну ещё была кавалерия и на станции Кадуй был крупный сенопункт – скирды сена тянулись на сотни метров. Немецкие самолеты, кидая зажигательные бомбы, пытались их поджечь. Сенопункт охраняли зенитные войска и это они устраивали канонаду при появлении вражеских самолетов.       В деревню мы не поехали, там не было работы, а кому-то надо было зарабатывать деньги, чтобы отоваривать продуктовые карточки. Мама устроилась на работу в Кадуе. Денежная проблема была решена, но отоваривать практически было нечего, продуктов не было, даже хлебную норму по карточкам не всегда можно было получить. И это было самое страшное – голод. Мама записала и спустя годы мне показала мои мечты вслух: «Было бы вдоволь хлеба и жизнь была бы прекрасна». Эти два года в Кадуе были самыми ужасными в моей жизни, голодные, самые мрачные в переносном и прямом смысле, так как электричества не было и вечерами сидели с керосиновыми лампами. Да и с керосином были перебои. Но все жили с пониманием, что все  эти лишения не напрасны – лозунг «Всё для фронта, всё для победы» – работал.

Фронт был близко и немцы авиационными налетами давали о себе знать постоянно, канонады повторялись часто и часто над нами завязывались авиационные бои. Но не только сенопункт привлекал немцев, они иногда развлекались. Дедушка и бабушка с годовалой сестренкой уехали всё же в деревню, там можно было что-то выростить и спастись от голода, а я пошел в первый класс и остался в Кадуе с мамой. После учкбы она забирала меня на работу в райсовет.

 Я сидел на крыльце этого деревянного здания (Кадуй был весь деревянный), когда пролетел немецкий самолет. Затем он развернулся и низко-низко, мне казалось  между домами этой улицы, полетел прямо на меня. Я видел лётчика – немца в кожаном черном шлеме с большими выпуклыми очками и… полыхающий пулемет. Пули ложились где-то рядом подымая пыль с грунтовой дороги. Этот момент мне запомнился на всю жизнь. Как писал поэт: «Один раз наяву и всю жизнь во снах».

Через несколько дней какой-то немецкий самолет сбили, но немцы сумели горящий самолет посадить на заснеженное поле и пытались уйти в сторону фронта. Два дня весь город жил  радиосообщениями о том, как наши обнаружили сбитый самолет, как шли по следу немцев, как обнаружили их в стогу сена, как немцы начали отстреливаться и как наши принудили их сдаться. Потом пленных немцев вели по улицам городка и военные с трудом сдерживали женщин, готовых их разорвать за своих мужей и сыновей сражавшихся на фронтах или уже погибших. Мне показалось, что я узнал стрелявшего в меня немца и готов был броситься на него.

Не буду опубликовывать здесь всю главу, лишь пару характерных моментов.

В конце учебного года наш первый класс повели на праздничный первомайский обед в столовую. Обед состоял из щей с тёмно-зеленой капустой (верхние листья, белый качан ушёл на фронт). Больше ничего в щах не было, ни картошки, ни других овощей, но к ним был кусочек внекарточного хлеба. Ещё был чай и к нему две конфетки, круглые стекловидные, зеленые как крыжовнпк. После двух лет без сладкого – это была радость. По жизни я – сладкоежка. Перед войной мама уже была главным бухгалтером ОРСа (отдел рабочего снабжения) в Массельгской. Все три магазина были в её ведении и продавцы баловали бухгалтерского сыночка конфетами, когда я болтался по станции один. А с получки мама обходила магазины и рассчитывалась за эти угощения. И тут два года без сладкого. Первую конфету я засосал с такой жадностью, что тут же проглотил. Как я жалел, что не получил удовольствия сполна. Вторую конфету я держал за щекой уже с сжатыми зубами. В своей жизни я съел много конфет, но ту, проглоченную, до сих пор жалко.

В 1944г финны вышли из войны и мы въехали в освобожденный Петрозаводск. В городе были сбитые самолеты, подбитые татки, полно всякой взрывчатки. И игра с ней не у всех детей заканчивалась благополучно. А меня за взрывчатку первый раз исключили из школы в третьем классе. Мы откопали склад с артиллерийскими снарядами и вскрывали их. Порох в них был разной формы и был в виде лапши ( не знаю были это финские снаряды или наши). И вот такую лапшу и длинный резиновый шланг мы притащили в школу. Война уже катилась на запад, наши войска занимали город за городом и в ознаменование этого в Москве и столицах Союзных Республик устраивали салюты. Петрозаводск – столица Карело-Финской СССР и насмотревшись салютов, мы решили устроить свой салют в школе.  Во время урока длинный резиновый шланг мы плотно набили этой лапшой из снарядов. А урок всё не заканчивался и мой напарник по парте не выдержал ожидания и чиркнул спичку. Из шланга полилась огненная струя. Я крепко держал один конец шланга, а другой начал гулять по классу по непредсказуемой траектории изрыгая пламя огня. Класс залег под парты, учительница под учительский стол. А огненному потоку, казалось, не будет конца. Когда же всё закончилось учительница, боясь подняться, выползла в дверь и через несколько минут вернулась с директором школы. Мы с Валькой Остроумовым были тут же исключены из школв.  Сейчас я думаю: какой счастливый исход. У мальчишек в соседней школе, оставшихся без руки и без глаза – был хуже. «Дети войны» – это не надуманный титул, они  многим рисковали и многого были лишены.

Моя память сохранила многое из тех военных лет.

Помнить надо всем. Помнить о тех, кто воевал, кто отдал жизни за прекращение этого безобразия.

Мой дед (по отцу) прошел всю войну дивизионным комиссаром. А дядя – Аркадий Перчихин (я помню, как он играл со мной – любимым племянником), доцент Ленинградского строительного института, в первых день войны ушёл на фронт добровольцем и в 1944г погиб в Украине под Ковелем в звании Капитана. Память о нём и его орден «Красной звезды» я свято храню.

Чтобы понимать о неприемлемости войн в жизни человечества надо помнить чего они стоили народам, помнить о погибших. День Победы, когда была прекращена самая кровопролитная война в истории человечества – народ будет помнить всегда. И никакие скороиспеченные, недовоспитанные политики с размытой моралью не отнимут его у народа

С Днём Победы!

Перчихин Игорь Маркович