ВОЙНА – глава из ненаписанной книги.

2833

Ко Дню Победы

Детские воспоминания киевлянина, Заслуженного тренера Украины, Почётного Президента “Союза ветеранов конькобежного спорта” Игоря Марковича Перчихина

 

Пытаюсь понять, как представляет войну современная молодежь. Конечно, они полезут в интернет и найдут: «Общественное явление – противоборство государств», «Вооруженная борьба между государствами» и т.п. Колыхнут ли душу такие определения, представит ли молодежь всю мерзость, весь ужас большой войны; когда гибнут, становятся инвалидами, сиротами, вдовами, бездомными массы ни в чем неповинных людей ради звериных амбиций каких-то правителей.

Нет, это трудно представить абстрактно, по-настоящему понимать этот бесчеловечный акт в жизни человечества, наверное, могут лишь люди, которых война как-то коснулась.

Мое детство было опалено самой ужасной войной 20-го века. Она застала нашу семью на ст. Массельгской на севере Карелии, куда нас забросил сталинский режим, отобрав дом, построенный дедом, собственными руками. Нужны были рабы на строительстве Беломоро-Балтийского канала. Война проходила когда мне было 6-10 лет и я всё хорошо помню. Я помню ещё эпизод Советско-Финской войны 1939-40г.г.: на нашу станцию прибывали военные эшелоны, из товарных вагонов выгружались военные с винтовками, надевали белые маскировочные халаты, строились, становились на лыжи и отрядами уходили по снежной целине в сторону финской   границы, которая была совсем близко.   Но только этим и коснулась нас та война,  истинные события которой от нас долго скрывали. Вскоре, черные большого диаметра картонные радиопродукты, развешенные вдоль всей, единственной, улицы нашей станции известили о нашей победе и полились бравурные марши: «Броня крепка и танки наши быстры», «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим» и т.п. Война представлялась сплошной героикой.

Поэтому 22 июня 1941г. я – шестилетний мальчишка кричал: «Ура! Война!» и не понимал почему взрослые так трусливо убегали в лес когда над нами начали появляться вражеские самолеты. Я по ним стрелял из ружья, выструганного дедом, из доски. Это были самолеты-разведчики. А через пару дней репродукторы известили, что всё гражданское население станции в течении двух часов должно погрузиться в поданые товарные вагоны с нарами, для эвакуации. Но не все успели погрузиться, как налетели самолеты, уже не разведчики, и началась бомбежка. Грохот стоял страшный, заглушая вопли людей. Машинист врубил скорость так, что бабушка слетела с верхней нары и повредила себе руку. Поезд сразу набрал скорость, какую только мог развить паровоз. Бомбы рвались справа и слева. Благо, наша семья вся была в сборе, вместе с сестренкой родившейся три недели назад. Только отчима там же, в Массельгской, призвали в ж.д. восстановительные войска. Со следующей станции люди стали звонить в Массельгскую, но получили ответ, что вся станция разбита и о людях ничего сообщить не могут. Через несколько минут всё повторилось и на этой станции началась  снова началась бомбежка, снова гонка. И так повторялось несколько станций. Наверное, нас спасло то, что ж.д. путь в Карелии между озер и болот не имел прямых участков и наш состав остался цел. А следующему поезду, выехавшему из Медвежегорска, не повезло и оставшиеся в живых люди выходили лесами к следующим станциям. Будущую жену моего друга (тогда в возрасте пяти лет) вынес на руках какой-то железнодорожник.

Мы ехали на север, так как на юге город Петрозаводск уже был занят финнами. Затем поехали на восток по Обозерской ветке в сторону Архангельска. Бомбежки прекратились, но продвижение было совершенно медленное, пропускали военные составы с солдатами и вооружением на запад и санитарные с ранеными на восток. До Вологды можно было доехать в течении одного дня, а мы ехали две недели. Дед хотел ехать в деревню, из которой выслали, и из Вологды наш вагон прицепили к поезду едущему на ст. Кадуй. Наконец приехали. Но не успели выйти из вагонов, как началась канонада, казалось, взрывается и звенит все вокруг. Полезли под вагоны. Мы уезжали от войны, а приехали как на фронт. Но это была не бомбежка. В ту войну ещё была кавалерия и на станции Кадуй был крупный сенопункт – скирды сена тянулись на сотни метров. Немецкие самолеты, кидая зажигательные бомбы, пытались их поджечь. Сенопункт охраняли зенитные войска и это они устраивали канонаду при появлении вражеских самолетов.       В деревню мы не поехали, там не было работы, а кому-то надо было зарабатывать деньги, чтобы отоваривать продуктовые карточки. Мама устроилась на работу в Кадуе. Денежная проблема была решена, но отоваривать практически было нечего, продуктов не было, даже хлебную норму по карточкам не всегда можно было получить. И это было самое страшное – голод. Мама записала и спустя годы мне показала мои мечты вслух: «Было бы вдоволь хлеба и жизнь была бы прекрасна». Эти два года в Кадуе были самыми ужасными в моей жизни, голодные, самые мрачные в переносном и прямом смысле, так как электричества не было и вечерами сидели с керосиновыми лампами. Да и с керосином были перебои. Но все жили с пониманием, что все  эти лишения не напрасны – лозунг «Всё для фронта, всё для победы» — работал.

Фронт был близко и немцы авиационными налетами давали о себе знать постоянно, канонады повторялись часто и часто над нами завязывались авиационные бои. Но не только сенопункт привлекал немцев, они иногда развлекались. Дедушка и бабушка с годовалой сестренкой уехали всё же в деревню, там можно было что-то выростить и спастись от голода, а я пошел в первый класс и остался в Кадуе с мамой. После учкбы она забирала меня на работу в райсовет.

 Я сидел на крыльце этого деревянного здания (Кадуй был весь деревянный), когда пролетел немецкий самолет. Затем он развернулся и низко-низко, мне казалось  между домами этой улицы, полетел прямо на меня. Я видел лётчика – немца в кожаном черном шлеме с большими выпуклыми очками и… полыхающий пулемет. Пули ложились где-то рядом подымая пыль с грунтовой дороги. Этот момент мне запомнился на всю жизнь. Как писал поэт: «Один раз наяву и всю жизнь во снах».

Через несколько дней какой-то немецкий самолет сбили, но немцы сумели горящий самолет посадить на заснеженное поле и пытались уйти в сторону фронта. Два дня весь город жил  радиосообщениями о том, как наши обнаружили сбитый самолет, как шли по следу немцев, как обнаружили их в стогу сена, как немцы начали отстреливаться и как наши принудили их сдаться. Потом пленных немцев вели по улицам городка и военные с трудом сдерживали женщин, готовых их разорвать за своих мужей и сыновей сражавшихся на фронтах или уже погибших. Мне показалось, что я узнал стрелявшего в меня немца и готов был броситься на него.

Не буду опубликовывать здесь всю главу, лишь пару характерных моментов.

В конце учебного года наш первый класс повели на праздничный первомайский обед в столовую. Обед состоял из щей с тёмно-зеленой капустой (верхние листья, белый качан ушёл на фронт). Больше ничего в щах не было, ни картошки, ни других овощей, но к ним был кусочек внекарточного хлеба. Ещё был чай и к нему две конфетки, круглые стекловидные, зеленые как крыжовнпк. После двух лет без сладкого – это была радость. По жизни я – сладкоежка. Перед войной мама уже была главным бухгалтером ОРСа (отдел рабочего снабжения) в Массельгской. Все три магазина были в её ведении и продавцы баловали бухгалтерского сыночка конфетами, когда я болтался по станции один. А с получки мама обходила магазины и рассчитывалась за эти угощения. И тут два года без сладкого. Первую конфету я засосал с такой жадностью, что тут же проглотил. Как я жалел, что не получил удовольствия сполна. Вторую конфету я держал за щекой уже с сжатыми зубами. В своей жизни я съел много конфет, но ту, проглоченную, до сих пор жалко.

В 1944г финны вышли из войны и мы въехали в освобожденный Петрозаводск. В городе были сбитые самолеты, подбитые татки, полно всякой взрывчатки. И игра с ней не у всех детей заканчивалась благополучно. А меня за взрывчатку первый раз исключили из школы в третьем классе. Мы откопали склад с артиллерийскими снарядами и вскрывали их. Порох в них был разной формы и был в виде лапши ( не знаю были это финские снаряды или наши). И вот такую лапшу и длинный резиновый шланг мы притащили в школу. Война уже катилась на запад, наши войска занимали город за городом и в ознаменование этого в Москве и столицах Союзных Республик устраивали салюты. Петрозаводск – столица Карело-Финской СССР и насмотревшись салютов, мы решили устроить свой салют в школе.  Во время урока длинный резиновый шланг мы плотно набили этой лапшой из снарядов. А урок всё не заканчивался и мой напарник по парте не выдержал ожидания и чиркнул спичку. Из шланга полилась огненная струя. Я крепко держал один конец шланга, а другой начал гулять по классу по непредсказуемой траектории изрыгая пламя огня. Класс залег под парты, учительница под учительский стол. А огненному потоку, казалось, не будет конца. Когда же всё закончилось учительница, боясь подняться, выползла в дверь и через несколько минут вернулась с директором школы. Мы с Валькой Остроумовым были тут же исключены из школв.  Сейчас я думаю: какой счастливый исход. У мальчишек в соседней школе, оставшихся без руки и без глаза – был хуже. «Дети войны» — это не надуманный титул, они  многим рисковали и многого были лишены.

Моя память сохранила многое из тех военных лет.

Помнить надо всем. Помнить о тех, кто воевал, кто отдал жизни за прекращение этого безобразия.

Мой дед (по отцу) прошел всю войну дивизионным комиссаром. А дядя – Аркадий Перчихин (я помню, как он играл со мной – любимым племянником), доцент Ленинградского строительного института, в первых день войны ушёл на фронт добровольцем и в 1944г погиб в Украине под Ковелем в звании Капитана. Память о нём и его орден «Красной звезды» я свято храню.

Чтобы понимать о неприемлемости войн в жизни человечества надо помнить чего они стоили народам, помнить о погибших. День Победы, когда была прекращена самая кровопролитная война в истории человечества – народ будет помнить всегда. И никакие скороиспеченные, недовоспитанные политики с размытой моралью не отнимут его у народа

С Днём Победы!

Перчихин Игорь Маркович